- 22 -




Андрей и Муся молча доскребали сковородку.
Заведомо знали они, что останутся вдвоем и будут говорить. Но о чем?
В то странное утро их неожиданного сближения вовсе ничего сказано не было. И прекрасно, что не было лишних слов. Но это могло быть однажды и не годилось для продолжения, о котором тогда они не загадывали.
Сейчас оказались необходимыми какие-то слова, объяснения, причем с обеих сторон. Оба это понимали и не были готовы начать такой разговор.
Муся унесла сковородку, поставила чай.
Андрей машинально тасовал карты.
Так сидели они друг против друга, чего-то ожидая.
Муся протянула руку и погладила, провела по его щеке. Он молча взял ее руку в свои и стал целовать ладонь и каждый отдельно палец, а потом все косточки и ямки, по которым его когда-то учили считать длинные и недлинные месяцы.
- Милый, что случилось? - спросила она неслышно. Он понял вопрос по движению губ.
- Ничего не случилось.
- Но я же знаю, чувствую, милый.
- Все у меня нормально, - сказал он.
- Где твои вещи? Почему задержался?
- Я уезжаю завтра.
Муся поверх коптилки смотрела в его лицо, чужое, повзрослевшее за несколько дней. Все обострилось в нем, облеклось в жесткие законченные черты.
Исчез простодушный мальчик, открытый, не умевший прятать своих чувств. На его месте сидел мужчина, прикрытый, как броней, бедою непостижимой и всем, что она в нем натворила.
Тут же поняла она и другое.
Своей жалостью, словами и руками, растопив в нем лед отчужденности, вызвав ответные чувства, сделала она невозможной совсем встречную откровенность. Скорей откроется он случайному человеку.
Андрей, прижав ладони к вискам, глядел через коптилку на нее, на бледное лицо в голубых бликах, в ореоле светлых разбросанных волос. Он тоже думал о том, что не в силах открыться этой женщине.
Невозможно переваливать беды, хватит у нее своих собственных, скрытых и явных, которые он знал. Он способен был сейчас в одиночку тащить бремя своих невзгод, не травмируя больше никого из ближних, ни тетю Маню, ни Ваську, ни эту в мгновение ставшую родной женщину.
Почти весело он произнес:
- О чем ты спрашиваешь, если перед тобою карты. Они ведь все знают?
Муся со вздохом сказала:
- Не смейся. Все женщины в тылу гадают.
- И верят?
- Да, представь себе. Когда трудно, человеку нужно во что-то верить.
- Ладно, поверю, гадай. Только учти, у меня все хорошо.
- Раз хорошо, то и выйдет хорошо, - произнесла она, тасуя и разбрасывая карты. - Ты у нас крестовый король?
- Может, король, а может, валет... Без топорика своего.
Подперев кулачком щеку, рассматривала Муся пеструю мозаику на столе. Провела ладонью по картинкам, не поднимая глаз.
А когда взглянула на Андрея, были в ее взгляде такая боль, такое отчаяние, что он, державший на языке очередную шутку, растерялся и сник.
Во взгляде, но не в голосе ее. Голос прозвучал ровно.
- Карты говорят, дружочек, что пережил ты большой удар и не скоро оправишься. Виновник твоих злоключений темный король, вы должны с ним встретиться...
- Скорей бы, - вырвалось у Андрея.
- Что? - спросила Муся. - Вот, у вас скорое свидание при большой дороге. Есть у тебя и близкий друг, он имеет отношение к твоим бедам. Но он верный друг, ты его не бросай... Видишь, он выходит все время рядом с тобой. Нет, нет, не женщина. Это молодой бубновый король. Женщины тут есть, но не они сейчас главное в твоей жизни...
- Черт! - произнес Андрей, отчего-то пугаясь и вставая. Он с силой сдвинул карты, и несколько из них полетело на пол. - Ты что? Это? Серьезно?
- Ох, Андрей, - протянула Муся. И опять он увидел взгляд, наполненный дикой тоской, не имеющей выхода, как бывает у раненых животных.
Она стала собирать оброненные карты и, разгибаясь, оказалась перед ним.
- Так почему же не главное, - произнес он. - Именно главное, я ведь тебя люблю.
Сильно обнял ее, так что хрустнуло, промычал едва понятно, зарываясь в ее мягкие волосы:
- Не думай, у меня никого не будет... Если ты захочешь ждать... Потому что... Люблю! Люблю!
Она тихо, будто не дыша вовсе, прильнула к нему. Молча затаилась, как бы прислушиваясь к его нутру.
Он руками провел, перебирая ее волосы, ее хрупкое плечо под теплым ватником, узкую податливую спину... Вмиг подхватил ее, подкосив рукой под колено, и так, держа на весу, стал целовать бездумно и бестолково, попадая губами в подбородок, в шею, в живот, ощущая через распахнувшийся халат женскую угарную духоту, от которой он еще больше распалялся и терял над собой власть.
С одной ноги ее соскочил валенок, обнажив белую коленку. Он стал целовать эту коленку. Пронес через комнату Мусю, положил на кровать. Медленно, бережно, как спящего ребенка.
Но она тотчас же приподнялась и села. Стала торопливо поправлять волосы, запахнула халат. Будто опомнилась от обморока, от гипноза.
- Нельзя, милый... Сейчас нельзя!
- Можно! Можно! - бормотал он, наклоняясь, желая силой склонить и ее. Он не вдумывался в смысл ее и своих слов, почитая их необязательным сопровождением главного. Главное же была любовь.
Она поцеловала его в губы, коротко и легко. Со вздохом сказала:
- Да как же, в доме покойник... Несчастье в доме. А мы как безумные... Нет, нет!
Медленно приходил он в себя.
Понимал, как не понимать, что так оно и есть, несчастье, смерть и скорбящая за стеной женщина. Но было еще и другое: последний день встречи перед фронтом. Он должен был, он хотел любить и хотел, чтобы его любили.
Насколько сильным было его желание, настолько оказалось большим горе перед невозможностью это желание осуществить.
Все, все она чувствовала.
- Ах, господи, - прошептала в отчаянии, торопливо целуя его замершее, неподвижное лицо. - Не серчай, милый! Ну кто виноват, что так вышло... Мы ведь люди живые, а не скоты какие-то... Мы не можем делать плохо, правда же? Пожалуйста, не серчай!
- Да ничего я, - произнес он отрывисто, не сумев скрыть в голосе разочарования.
Сел на постель рядом с ней, уставившись окаменевшим взглядом прямо перед собой, в темную стену, за которой за тонкой перегородкой одиноко страдала тетя Маня, вслушиваясь в свое горе.
Но не могла она не слышать всего, что происходило в комнате, их шепота и поцелуев. Вот какие странности этого мира: война, похоронки, несчастье, а люди продолжают есть, любить, целоваться...
Ничто кругом не изменилось от того, что самые молодые, самые лучшие и прекрасные безвременно уходят из жизни. Никто не рвет на себе волосы, не стенает, не исходит на улице от горя. Все отдано женщинам и матерям, в одинокой ночи.
- Пойду, - сказал Андрей.
Муся ничего не говорила, но и не удерживала его.
- Пойду, - повторил он и теперь встал.
Она продолжала молча и как бы бездумно сидеть. Слышала ли она его?
Он обернулся, чтобы сказать прощальные слова. Вдруг почувствовал, что ужасно было бы ему оставаться, но еще ужасней уйти, оставив эту женщину на пустой постели, в пустой комнате.
Так, стоя на расстоянии, вглядываясь в ее фигуру, опавшую, горестно оцепенелую, сказал он то, что не думал, не помышлял говорить:
- Давай поженимся! Я вернусь, честное слово.
Я выживу, выстою для тебя, для нас с тобой... У нас будут дети. Я всегда, всегда стану тебя любить...
Произнесено было неловко, грубовато. Но так отчаянно, так неумолимо, что она одним движением, как по воздуху, стала рядом с ним, прикрыв губами его слова.
Странно засмеялась, склоняясь к его груди, пока он не понял, что не смеется она, плачет.
О чем она плакала?
О себе, наверное, о бабьей доле, о судьбе, которая могла стать иной, будь она хоть чуточку хуже, легкомысленней, что ли. Воистину люди говорят, что судьба - это характер.
Не желая врать или притворяться в такой откровенный час, единственный в ее жизни, заговорила она, смахивая ладонями бегущие слезы. Заговорила о том, что она бы тоже любила его, самого лучшего, ненаглядного ей человека, лучшего из всех, кого она знала.
- Но ведь я женщина, русская баба, - доносился до него торопливый грудной голос. - А ты, Андрюшенька, родной мой, не понял, что русская баба не бросает мужа калеченого да несчастного посреди ужасной страшной войны... Мы жалеть умеем, Андрюшенька, а наша жалость, она и есть наша любовь. Знаю, знаю, ты думал, переспала, вот уже и моя. Но я и была твоя и вспоминать буду тыщу раз посреди ночи, до самого края жизни не забуду ничего. И не так, как мужик вспоминает, а изводиться по твоим ласкам буду, подушку омывать слезами - так вспоминать... Но его не брошу. Он меня, Андрюшенька, тоже жалеет по-своему, как родитель старший все равно. Он обо мне печется, любит меня. А баба, ох, что баба... Она за ласковую душу отдаст все, и терпеть калеченого будет, и любить будет. Да, тем сильней, может, ты не понял, Андрюшенька, чем больше он несчастный...
Андрей будто застыл, похолодел весь от неожиданного горя.
Она знала, что может в нем сейчас твориться. Льнула к нему, целовала, плакала и убивала своими словами.
- Я у тебя только первая женщина. Это вовсе не то, что первая жена. У тебя, милый, родной мой, все будет. Жена твоя, Андрюшенька, счастливица будущая, может, только в школу ходит... Не отчаивайся... Я буду тебя помнить, всегда, всегда.


далее: - 23 - >>
назад: - 21 - <<

Анатолий Приставкин. Солдат и мальчик
   - 2 -
   - 3 -
   - 4 -
   - 5 -
   - 6 -
   - 7 -
   - 8 -
   - 9 -
   - 10 -
   - 11 -
   - 12 -
   - 13 -
   - 14 -
   - 15 -
   - 16 -
   - 17 -
   - 18 -
   - 19 -
   - 20 -
   - 21 -
   - 22 -
   - 23 -
   - 24 -
   - 25 -
   - 26 -
   - 27 -
   - 28 -
   - 29 -
   - 30 -
   - 31 -
   - 32 -
   .