- 21 -




Детдомовцы высыпали во двор.
Тут и раненые поджидали, робко тянули в сторону, чтобы выспросить о родне, искали земляков. Совали печенье, хлеб, сахар, ребята с оглядкой брали.
К вечеру белые корпуса госпиталя будто поголубели. В густых еловых зарослях накапливались сумерки. Сильней запахло молодой зеленью.
Солдат разыскал Ваську, взял за плечо:
- Мне, понимаешь, нужно кой-куда сходить... Ненадолго.
- Я пойду с тобой, - сказал сразу мальчик,
- Но у меня дела, Василий.
- Все равно, - упрямо повторил он. - Я провожу. Ладно?
Боня подошел к ним, поглядывая на солдата, спросил:
- Сморчок! На ужин идешь?
- Нет, - сказал Васька. - У нас тут дела.
- Тебе оставить?
- Спасибо, Бонифаций, - поблагодарил Васька. - Ты пайку забери себе, а баланду отдай Грачу, его за стекло наказали...
Боня раздумывал. Сразу видно, что он добрый малый, не обрадовался лишней пайке.
- Ладно. Ты, Сморчок, не зарывайся, - предупредил. - Исключат, смотри!
- Я не боюсь, - отвечал Васька и посмотрел на солдата.
С солдатом он действительно не боялся.
- Кстати, - сказал Боня, - тебя Сыч спрашивал!
- Я знаю, - отвечал Васька. И опять почувствовал, как защемило у него внутри.
- А это кто? - спросил Боня про солдата.
- Дядя Андрей, - неопределенно сказал Васька. - С фронта ко мне приехал.
- Родственник?
Слово "родственник" было в детдоме как пароль в какую-то другую жизнь. Не сразу, но хоть когда-нибудь.
- А ты как думал? - соврал Васька. Тут уж не соврать он никак не мог.
Боня вздохнул, посмотрел на солдата.
- Повезло тебе. А у меня никого нет.
- И у меня тоже не было! - простодушно воскликнул Васька. - А он, значит, взял и приехал!
- Я сразу заметил, что вы похожи, - сказал Боня.
- Правда?
- Прямо копия.
- Вообще-то родственники всегда похожи, - философски заметил Васька. И тоже посмотрел издалека на солдата. А вдруг и в самом деле они похожи. Вот ведь фантастика! Второй раз говорят!
Лохматая закричала ребятам, и строй двинулся к центральным воротам по широкой асфальтированной дороге, А Васька и солдат направились коротким путем к своему лазу.
Васька шел и орал песню:

Горит в зубах у нас большая папироса,
Идем мы в школу единицу получать,
Пылают дневники, залитые чернилом,
И просим мы учителя поставить пять!

Ученики, директор дал приказ,
Поймать завхоза и выбить правый глаз!
За наши двойки и колы,
За все тетрадки, что сожгли,
По канцелярии - чернилками - пали!

Настроение у Васьки было наилучшее. Концерт удался, а дядя Андрей взял его с собой. Но главное - детдомовцы увидели его с солдатом.
Пусть знают, Васька не какой-нибудь доходяга, заморыш или безродный, которого можно прижать к ногтю. Васька полноценный человек, потому что он не один. Оттого-то лишний раз Васька продемонстрировала перед всеми и перед Боней свой уход с солдатом, свое небрежение пайком. Так может поступать занятый и| уважающий себя человек.
Будет теперь разговоров в спальне!
А выгнать Ваську не могут, куда его выгонишь... Ему, как нищему, терять нечего, одна деревня сгорит, он в другую уйдет. Детдомов в Подмосковье напихано видимо-невидимо. Государство подрост оберегает, как лесник саженцы в погорелом лесу.
Беспризорный знак - лучший пропуск в роно, знавал Васька и это учреждение. Засуетятся, приветят, на место сопроводят. Да не только по служебной обязанности, а по естественному состраданию к детям.
Что греха таить, бездомные знали свое преимущество и умели пользоваться им. Васька тоже пользовался.
Шли солдат и Васька по тропе, навстречу попадались перевязанные солдатики. Кто гулял, кто первые желтенькие цветы нюхал. Один раненый медицинскую сестренку в кустах обнимал. А еще один лег под деревом и тянул через соломинку березовый сок. Поднял задумчивые голубые глаза на Ваську с солдатом и продолжил свое бесхитростное занятие.
А небось месяц-другой назад притирался к земле не так, под навесным огнем. Землю носом пахал, молил несуществующего бога пронести смерть мимо. Пронесло, да не совсем. Теперь-то он барин, лежит, наслаждается. Тянет прохладный, пахнущий древесным нутром сладковатый сок, и ничего ему больше не надо в жизни. Блаженное состояние - пить сок в тишине госпитальского парка, после оглушительных боев...
Оглянулся Андрей, позавидовал, что ли.
И Васька оглянулся, углядел под лежащим разостланную шинельку.
- А кленовый сок слаще, - сказал он. - Шинель-то, дядя Андрей, где забыл?
Солдат спокойно отвечал, что шинель свою продал.
- Как продал? - изумился Васька, остановившись на тропинке.
- Продал, Василий. Деньги нужны.
- Вот еще, - протянул тот. - Деньги и так можно достать. А шинель - форма, как без нее жить.
- Что шинель... Вон руки-ноги люди теряли, а живут. Потому что душа в них живая осталась.
- Души нет, - сказал Васька. - Это поповские выдумки.
- А что же есть?
- Внутренности!
- И все?
- Ну, кишки еще. А знаешь, дядя Андрей, как нужно кричать, когда тебя лупят?
- Как?
Васька преобразился, будто втрое уменьшился, застонал, заныл, заблеял тоненько:
- Дяденька, не бейте, я семимесячный... Не бейте, я малокровный...
Выпрямился Васька, стал на себя похож. Гордо посмотрел на солдата.
А у того язык онемел, прошибло всего. Глотнул слюну, спросил странным голосом:
- Кто же это... Кто тебя такому научил? Васька засмеялся глуповато.
- Когда бьют, сам придумаешь.
- Тебя били? Часто?
- Не считал, - отмахнулся Васька. Засвистел на весь лес. Разговор становился ему неинтересен.
- Послушай, Василий, - позвал солдат. - А про какие такие деньги ты говорил? И как их можно достать? Они стояли перед лазом и смотрели друг на друга.
- По-всякому, - пробормотал Васька и сунул голову в дырку. Ему не хотелось объясняться подробнее.
- А все-таки? Ну, говори, говори.
- Чего говорить, - пронудил Васька. - Ну, я у спекулянтки сопру... Справедливо или нет?
- Конечно, нет, - сказал солдат. - Сегодня спекулянт, а завтра честный человек попадется.
- Барыг всегда видно, - упрямо твердил Васька. - Я в глаза посмотрю, в радужку... По радужке кого хошь узнаю. Они знаете где червонцы хранят? Никогда не угадаете! В валенках!
- Почему в валенках? - засмеялся солдат, удивляясь Васькиной фантазии. - Что ты придумываешь?
- Знаю, раз говорю, - обиделся тот. - Во-первых, в валенках жулики не ищут. А во-вторых, случись пожар в доме. Все сгорит, а валенок в валенок засунутые не сгорят... Дядя Андрей, а ты видел фильм "Два бойца"?
- Видел.
- Помнишь, они там на трамвае по городу едут? И один, который артист Андреев, говорит другому: "Кому война, а кому мать родна!" Это он про кого говорит? Про снабженцев, да?
- Про сволочь, - сказал солдат.
- А мы в детдоме говорим так: "Смерть немецким оккупантам и люберецким спекулянтам!"
Они остановились, пришли.
Солдат показал на одноэтажный домик около шоссе, темный, не освещенный изнутри.
- Смотри, Василий. Мой дом.
Васька посмотрел. Недоверчиво хмыкнул:
- Твой, а не живешь. В сарае валяешься...
- Другие живут.
- Кто другие?
- Не знаю, Василий.
Васька опять посмотрел. Сперва на дом, потом на солдата. Проверял как будто.
- Самый, самый твой настоящий?
- Настоящий... Я тут с мамой жил. А сейчас... Даже боюсь зайти.
- Вот еще! - воскликнул Васька поражение. - Чего бояться? У меня вон койка своя, пусть попробуют занять! Любого прогоню!
- Ишь какой боевой, - усмехнулся солдат.
- Был бы у меня свой дом! - сказал Васька задумчиво.
- Ну и что?
- Так... поставил бы себе топчан, тумбочку, тарелку бы собственную имел. И никому бы не разрешил ее облизывать.
- Кто же станет облизывать в твоем доме-то?
- Найдутся... шакалы, детдомовские. Они везде пролезут. - Васька прикинул. - Я бы, пожалуй, еще замок повесил. А сам через окно ходил.
- Вот те раз! - захохотал солдат. - Какой же это дом? Это не дом, а черт знает что! Берлога!
- Какой хочу, - нахмурился Васька.
- Ладно, ладно, - согласился солдат. - А теперь я вон туда, видишь домик? А ты в обратную сторону. Завтра встретимся. Иди, иди...
Проследил, пока Васька скроется, поднялся на крыльцо. Постучался, а сам раздумывал над Васькиными фантазиями о своем доме.
Дверь открыла Муся.
Не удивилась, произнесла: "Пришел?" Обыденно, чуть по-бабьи.
Андрей разглядел, что она в халатике, в валенках на босу ногу. Поверх халата - ватник. Но и такой показалась она по-домашнему уютной.
Он будто чувствовал тепло, исходящее от нее, женское, одурманивающее. Притаил дыхание, испугавшись чего-то.
Много всякого разного прошло с их встречи. Были моменты, когда он вовсе не вспоминал эту женщину, она жила в нем, как забытый сон. Сейчас увидел и опьянел, одурел от ее близости. От одной возможности быть рядом с нею.
В комнате стоял полумрак. Горела коптилка.
Тетя Маня поднялась навстречу, в темном, на плечах плед.
- Андрюша пришел! А мы ждали... И Муся ждала. Та, не глядя, кивнула, стала собирать на столе карты.
- Гадаешь? - спросил Андрей.
- Сейчас все гадают...
Муся исподтишка посмотрела на гостя, не смогла скрыть жалобного восклицания:
- Ой, что с вами? С тобой? Так изменился... Андрей повернулся к ней, молча глядел. Что он мог ответить?
- Изменился, потому что время прошло.
Тетя Маня пришла на выручку, подхватив слова о времени. Мол, недавно сидели здесь, разговаривали об Оленьке, а теперь...
Вынула платок, засморкалась. Суетливыми и будто постаревшими руками достала бумажку, никак не могла развернуть.
Андрей у нее взял, развернул, прочел. В углу был номер воинской части, а в центре обращение, вовсе не казенное, а какое бывает в письмах близким: "Дорогая Мария Алексеевна!"Далее сообщалось, что фронтовой товарищ Оля, член артистической бригады, пала смертью храбрых и похоронена в станице Яблоневской, Ставропольского края...
- Это где? - спросил Андрей.
- Не знаю сама, - отвечала тетя Маня. - Хочу, Андрюшенька, съездить.
- Кто же вас пустит? Там недалеко бои!
Муся вмешалась в разговор:
- И я говорю: подождите, Мария Алексеевна. Оле вы уже ничем не поможете. Пусть пройдет время. Голос у нее дрогнул, она махнула рукой и ушла на кухню.
- Ребенок еще была, - тихо говорила тетя Маня. - Девочка еще, а они убили. Лучше бы меня, я пожила, не хочу больше. Неужто озверели, что всех поубивают?
- Они фашисты, - жестко произнес Андрей, наклоняясь, вглядываясь в желтый огонек коптилки. - Несколько дней назад я ехал на фронт и знал, что буду воевать, но не знал - как. А сейчас, поверите... - Он поднял повлажневшие глаза, в них отсвечивало желтое пламя. - Вот тут накопилось. Нагляделся на беженцев, на раненых, на женщин... И на детишек. Вот детишки, страдающие от войны, это пострашнее всего.
Андрей будто что-то пытался разглядеть в мерцающем огоньке.
- У меня есть святое право карать за это. Бить их...
- Андрюша, а где ваши вещи? - спросила тетя Маня. - Где ваше оружие... Шинель? Ведь вы тогда были при снаряжении, правда?
- Правда.
- Как сейчас помню, ваша винтовка стояла в том углу. А я обходила ее стороной, боялась, что она упадет и выстрелит.
- Будет у меня все, - ответил он. - Завтра Первое мая, я начинаю жить по-новому... Тетя Маня, вы помните стихи из Робина Гуда? Там, в самом начале?
- Как же, как же, - произнесла она. - "Двенадцать месяцев в году, двенадцать, так и знай..." - "...Но веселее всех в году веселый месяц май!.." - А дальше? - спросила тетя Маня. - Есть же слова дальше. Вы их знаете?
- Нет.
Тетя Маня прочитала:

"Из лесу вышел Робин Гуд, деревнею идет и видит: старая вдова рыдает у ворот. Что слышно нового, вдова, - сказал ей Робин Гуд. - Трех сыновей моих на казнь сегодня поведут..."

Пришла Муся с шипящей сковородкой, ловко поставила посреди стола на черепицу.
- Угощайтесь, - произнесла довольно. - Если гость не привереда, я могу оказать, как это называется.
- По-моему, вкусно, - сказал Андрей.
Муся засмеялась.
- Тошнотики - слышал? Старая картошка да очистки проворачиваются, да еще что-нибудь, что есть не станешь. И не так уж плохо, да? Есть частушка даже:

Тошнотики, тошнотики, военные блины..."

Муся обратилась к тете Мане; - Вам тоже нужно есть. Андрей, ну скажи ей, война еще не кончилась. Мы должны беречь силы для победы.
- Поешьте, - попросил он и тронул плечо. Тетя Маня наклонилась, прижалась щекой к его руке, неслышно заплакала. Встала, пошла в свою комнату.
На пороге оглянулась, произнесла в нос:
- Простите... Вы ужинайте, а я отдохну.


далее: - 22 - >>
назад: - 20 - <<

Анатолий Приставкин. Солдат и мальчик
   - 2 -
   - 3 -
   - 4 -
   - 5 -
   - 6 -
   - 7 -
   - 8 -
   - 9 -
   - 10 -
   - 11 -
   - 12 -
   - 13 -
   - 14 -
   - 15 -
   - 16 -
   - 17 -
   - 18 -
   - 19 -
   - 20 -
   - 21 -
   - 22 -
   - 23 -
   - 24 -
   - 25 -
   - 26 -
   - 27 -
   - 28 -
   - 29 -
   - 30 -
   - 31 -
   - 32 -
   .