- 11 -




Запрятав компас, Васька вышел из сарая. Он мог теперь не думать об этой неприятной истории, ее как бы и не существовало. Прошел испуг, и Васька понял, что сдрейфил он зря. Что может сделать ему солдат? Да ничего не может. Руки коротки, как говорят. Ну, укажут ему детдом, еще добавят несколько нелестных слов, мол, шпана такая, не клади, что плохо лежит. Мол, их и запомнить и отличить друг от друга невозможно, все тощие, на одну одежду, на одно лицо. Ну, скажут, ну, придет, ну, узнает даже Ваську, а дальше что?
А дальше ничего. Видел? Не видел. Ну и отзынь на три лаптя!
Тут к Ваське подбежал Грач, шмякая жмыхом во рту:
- Сморчок, на хор!
Васька скорчил рожу, схватился за живот:
- У меня резь пошла... Такая резь, ох как болит. - Заныл, даже сам поверил, что болит. И вправду заболело. Грач добавил, все слюнявя во рту жмышок:
- Сказали, что отметят по списку. Кто не будет петь, ужина не получит!
Васька разогнулся, живот прошел. Вздохнул: надо идти. Не дадут ужина, и вечер сразу пустой станет. Будешь мысленно обсасывать несъеденное, изведешься, не уснешь. Уж лучше петь, чем не есть. Хотя петь Васька не любил. Снова Лохматая будет кричать да еще поставит впереди хора. Лохматой они звали музыкантшу.
Васька все медлил, спросил вдруг:
- Слушай, Грач, тебя кто-нибудь по голове гладил?
- Как это? - не понял Грач.
- Ну, вот так, - показал Васька. - Кто-нибудь? А?
Грач задумался. Глупо спросил:
- А зачем?
- Ну не знаю! - вспылил Васька. - Гладил или нет?
- Не помню, - сказал Грач. - Бить били, а гладить...
- Да бить-то сколько угодно! - засмеялся напряженно Васька.
- Не помню, - повторил Грач.
- Я тоже не помню, - произнес Васька. - Ну пошли... Васька вслед за Грачом протиснулся в директорский кабинет, где находилось пианино. Пианино стояло здесь потому, что в другом месте от него бы ничего не осталось. Вот и занимались в кабинете, хоть был он маловат для этого.
Васька притерся к стенке, встал за спинами ребят постарше и притих. Но Лохматая при помощи Анны Михайловны быстро построила всех в три ряда, а самых маленьких, в том числе Ваську, вытащила вперед. Как ни сопротивлялся Васька, как ни ловчил, а попал прямо на глаза Лохматой. Теперь она изведет своими нотами. И пальцы у нее тоже щипучие, не зазря стучит на инструменте. Выволакивала Ваську из глубины, оставила на руке синяк.
Васька торчал впереди, вперившись в Лохматую, глядя, как она взмахивает седыми волосами, бьет по клавишам и кричит: "Начали!"

На рейде большом легла тишина,
И море окутал туман,
Споемте, друзья, пусть нам подпоет
Седой боевой капитан...

- Стой! Стой! - кричит Лохматая и см-отрит на Ваську. - Ну чего ты кричишь? Вот, слышишь: "лег-ла-ти-ши-на"... Плавно, спокойно. Понял?
- Ти-ши-на, - проблеял, подражая Лохматой, Васька, и все загоготали. Голос у Лохматой был блеющий, а Васька только повторил его.
- Тише! - сказала Лохматая и снова ударила по клавишам:

На рейде большом легла тишина...

Васька перестал петь совсем, он только открывал рот. Или он кричит, или открывает беззвучно рот. Средне петь он не умеет, считает, что в этом нет смысла. Лохматая старательно стучит по клавишам, головой изображает музыку, но иногда поворачивает к ним смуглое усатое лицо, и тогда Васька старательно, не моргая, смотрит ей в глаза. Васька изображает, как он краснеет, от натуги, и он действительно краснеет, Лохматая кивает ему: "Вот, теперь правильно". Васька старается изо всех сил, он физиономией изображает песню, закатывает глаза, вздыхает, играет грусть и волнение. Лохматая, которая дальше Васьки не видит никого, не нарадуется, какой музыкальный, какой чуткий попался мальчик.
Потом Лохматая вытащила вперед солистку Верку Агапову - Агапиху, - и та запищала, поднимая глупые глаза:

Под сосною, под зеленою
Спать положите вы ме-е-еня...

Васька эту песню откровенно не любил. Потому что ее выла Агапиха и потому что непонятной она была. Как это - под сосною класть человека? Зачем его там класть? И потом, для чего столько выть? Пойди да ляжь, никто тебе слова не скажет. Вот мучает, вот нудит, хуже зубной боли. А положили, так ведь снова недовольна:

Ты сосенушка, ты зеленая,
Не шуми-и ты на-до мно-ой...

Вдруг вспомнилось про солдата, который сидит под сосной. Сидит и ждет Ваську. А может, не ждет. Так уж он и поверил, что Васька бегает по поселкам, ищет ему жуликов. Все знают, что Ваське верить нельзя, обязательно соврет. Натреплет с три короба, неделю не разберешься, что было на самом деле.
Дурак, что ли, солдат? Но почему же он тогда кричал, что будет ждать? Странно так кричал, будто просил или умолял Ваську, обращался как маленький к большому.
Васька посмотрел на Агапиху, которая пищала свое "Лю-ли, люли", и ему стало невмоготу. Он вдруг запрыгал, затрусил на месте, перебирая ногами и изображая на лице крайнее нетерпение. "Ой, лю-ли, лю-у-ли", - орала Агапиха, скашивая на Ваську недоуменный глаз. "Ой, лю-ли, лю-ули..." И сорвалась, хмыкнула напоследок.
Лохматая повернулась, остановив музыку, спросила:
- Ты что, мальчик?
- Мне надо! - простонал Васька и запрыгал еще сильнее, изображая, как ему надо.
- Что тебе надо? - недоуменно повторила Лохматая. Весь хор вразнобой заорал ей:
- Это Сморчок! Он в штаны намочит!
- Что? Что? - старалась вникнуть Лохматая. Она поморщилась, долго же до нее доходило...
Тут Боня, который считался старостой хора, крикнул:
- Он у нас среди дня мочится, если ему не напомнишь. У него пузырь не держит.
- Это правда! Правда! - завопил хор. А Боня добавил:
- Ночью он тоже... Он сперва заплачет во сне. Потому что не может терпеть, а проснуться тоже не может. А пузырь у него не держит... Вон он заплачет, а потом слышно - зажурчит...
- Ах, зачем такие подробности, - сказала Лохматая. - Замолчите все. А ты иди, иди, мальчик.
Васька еще секунду потрусил на месте, как бегун на старте, а потом ринулся к двери, выскочил в коридор, на улицу. Остановился, глубоко вздыхая. "Хоть у тебя на голове и лохмы, а ты дура", - решил весело.
Васька стал прикидывать, что можно сделать, чтобы остаток дня прошел полезно. Сбегать ли на станцию, на добычу, или сперва зайти к Витьке и предупредить о солдате. Мол, рыщет тут, будь настороже. Но Витька смеяться начнет. Скажет: "Матрос - в штаны натрес!" А может, и вправду солдата нет? Подождал, подождал да уехал? Вот бы подкрасться, посмотреть издалека.
Васька дважды обошел дом, а это означало, что он сильно колебался. Остановился под окном кабинета, послушал, как завопил дружный хор, и решился: пойду, посмотрю. Оставаться возле дома было небезопасно. Кто-нибудь увидит Ваську, погонит обратно петь. А это еще хуже, чем врать солдату. Открывает щука рот, а не слышно, что поет.
- Ой люли! Люли! - заорал Васька изо всех сил, стараясь показать, как ему противны эти "люли", которых он представлял в виде шишек, висящих на сосне. Висят "люли", свесившись вниз, а между ними, закатывая фальшиво глаза, ходит Агапиха, жеманно нюхает, говорит манерно: "Ой, люли, люли"... Дать бы ей по шее, чтобы не тянула кота за хвост. Васька часто во время хора показывал Агапихе фигу в кармане. Хоть она и не видит, а приятно.
Однажды Васька набрался нахальства и спросил:
- Я могу сам по себе петь?
- Это как? - удивилась она. - Ты хочешь солировать?
- Ага, - сказал Васька, - солировать.
Лохматая очень удивилась. Но ее интеллигентность взяла верх. Васька на это и рассчитывал, он знал, что интеллигентность ее погубит.
- А что ты хочешь петь?
Васька только и ждал такого вопроса. Он напружинился и заорал что есть мочи:

Одна нога была другой короче,
Другая деревянная была,
И часто??? по ночам ее ворочал;
Ах, зачем же меня мама родила!

- Это что же такое? - возопила громко Лохматая, и даже усики у нее зашевелились. - Ведь это же хулиганская песня! Мальчик, ты понимаешь, что ты спел?
Васька все понимал, а вот Лохматая не понимала. Если бы она послушала, какие песни они закатывали по вечерам, когда воспитатели уходили домой! У нее бы затмение вышло от их песен. Вот что подумал Васька, снисходительно глядя на Лохматую. Но сказал он ей так, что лично он не думает, что это была хулиганская песня. В ней и слова-то ни одного особенного нет. Но если ей хочется что-нибудь почувствительнее, он может спеть ей "Халяву"... "Женился, помню, я на той неделе в пятницу..."Лохматая взвилась со стула, и брызги полетели у нее изо рта. Она что-то кричала, что именно - Васька не разобрал. Она выскочила за дверь, схватив свои ноты, а Васька с тех пор навсегда охладел к пению.
За мыслями Васька не заметил, как ноги сами привели его в лес. Потянуло, что ли, на старое место. Солдата он увидел издалека. Хотел остановиться, но вдруг понял, что и солдат его заметил, он даже привстал навстречу Ваське, смотрел на него не отрываясь.
Васька шел к солдату и раздумывал, как бы соврать получше. Оба смотрели друг на друга. Васька с любопытством, даже весело, он теперь ничего не боялся. А солдат смотрел выжидательно, он глазами на расстоянии пытал Ваську, но в то же время будто и боялся новости, и не хотел ее. Для него важнее слов было Васькино возвращение.
- Я спрашивал, - начал Васька, еще не дойдя до солдата. - Никто ничего не знает.
- Да, да, - кивнул солдат. И продолжал так же смотреть на Ваську.
- Я бегал, бегал, - произнес Васька. - Туда, сюда...
- Я понимаю, - сказал солдат.
- Одному говорю: "Стырил? Отдай! Тебе бочата в награду предлагают за твою честность". А он говорит:
"Нет, я такими делами не занимаюсь".
- Правильно, - ответил солдат. Он что-то сообразил и уже не смотрел на Ваську. Может, он догадался, что Васька врет? Вряд ли, Васька старался врать как можно честнее. - Ладно. Спасибо, - произнес солдат. - Я понял сразу, что ты хороший человек.
Он сказал, будто отрезал Ваську от себя. Повернулся и пошел по тропинке, не оборачиваясь, никуда не глядя. А Васька продолжал стоять, никак не беря в толк, почему солдат уходит, почему он назвал Ваську хорошим, хотя Васька ничего пока хорошего не сделал.
Споткнувшись на бегу о корень, он догнал солдата, спросил сзади:
- А ты куда идешь?
Тот вовсе не удивился, что Васька еще здесь, ровно произнес:
- Не знаю. Ничего не знаю.
- Тебя арестуют? - спросил Васька.
- Наверное, арестуют.
- А ты не ходи, - посоветовал Васька. - Они все равно не знают, где тебя искать.
Солдат запнулся при таких словах. Он даже посмотрел на Ваську, будто не поверил, что тому могла прийти в голову подобная мысль. Отчего-то спросил:
- Тебя как зовут?
- Васька Сморчок, - сказал Васька. - А тебя?
- Андреем, - ответил солдат и добавил: - Звали. Ты добрый, Василий. Я сразу почувствовал, что ты меня жалеешь.
- Зачем тебя жалеть? - пожал плечами Васька. - Мы же взрослые люди. Я бы тоже так поступил. Я несколько раз прятался, когда меня искали. У нас в сарае такая заначка есть... Мы травы наложили, чтобы мягче ждать было.
- От кого тебе прятаться, Василий? - спросил солдат.
- От кого? Думаешь, не от кого? От всех, кто против меня.
- Есть такие?
- Всякие есть, - отмахнулся Васька. - Я тебе так скажу: у каждого серьезного человека должна быть своя заначка.
- А если ее нет? - Солдат опять посмотрел на Ваську, с любопытством посмотрел.
- Как же без заначки? А жить как?
- Как? - спросил солдат.
- Не проживешь, в том-то и дело. Вот есть у меня вещь. Ну... Рогатка к примеру. (Васька сказал "рогатка", а думал он про компас.) А еще картофелина. А еще заточенный гвоздь вместо ножа. Где все это держать? Дома? Так дома-то нет! Есть, правда, постель, которую на дню несколько раз перетряхивают, что-нибудь ищут. Воспитатели трясут и свои, которые жулики... А заначка - это и есть дом. А кто я буду без заначки? Никто!
Солдат остановился, о чем-то раздумывая. Светлые брови его сошлись. Был он сейчас как мальчишка, Васька подумал, что слабак солдат в сравнении с любым детдомовцем. Потому его и обокрали. А уж сам Васька куда опытнее солдата. Ведь приходится объяснять элементарное, что и в объяснении не нуждается. И выходит:
Васька должен учить солдата жить.
- Ты чей, Василий, будешь? Родители твои где? - спросил солдат.
- Не знаю, - произнес Васька равнодушно. - Я всю жизнь сам по себе. Мне никто не нужен.
- Ишь какой самостоятельный! - воскликнул солдат, он даже улыбнулся.
Васька не воспринял чужой иронии, а отвечал достойно, что сейчас все должны быть самостоятельными, потому что время трудное, идет война.
- А разве ты, дядя Андрей, не самостоятельный? - спросил Васька и с сомнением посмотрел на солдата.
- Я? - удивился солдат - не вопросу, а тому, что мальчик этим вопросом ставил их как бы на один уровень. Он присел на какой-то пенек и со вздохом сказал: - Ну... Если мы с тобой такие... Давай подумаем, как дальше нам жить.
- Давай, - поддержал Васька и сел рядом на траву. - Ты куда должен идти?
- В эшелон, я тут, Василий, проездом.
- На фронт?
- На фронт, Василий. А если я сегодня не приду, то будут меня считать дезертиром.
- Но ведь ты не дезертир?
- Конечно, нет. Я, Василий, фашистов бить хочу. Только чем я буду бить? Мое оружие пропало... Если бы сыскать...
- Тогда что? - спросил Васька и внимательно занялся галошей. Развязал, а потом завязал узелок на веревке.
- Тогда бы я стал снова солдатом. Без оружия солдат - пустой звук. Он пользы народу не принесет.
- А ты попроси, они тебе другую винтовку дадут. Или трофейный автомат поищи. Я в кино смотрел, там после боя много всяких автоматов валяется...
Солдат посмотрел странно на Ваську, ничего не ответил, В лесу начинались сумерки. Не было темно, но дальние деревья начинали сливаться.
Солдат встал, протянул Ваське руку:
- Прощай, Василий! Славный ты человек. Но и ты ничего не можешь. Здесь никто ничего не может. Дальше - я сам.
Солдат повернулся и пошел. Быстро шагал, так что, пока Васька переваривал его слова, он уже скрылся за деревьями.
- Подожди! - крикнул Васька, чего-то испугавшись. Он побежал за солдатом, не зная еще, что он может предложить, чем помочь. Васька понял сейчас одно, что без него солдат пропадет. - Подожди же! - повторил он, задыхаясь, нагоняя и стараясь попасть с солдатом в ногу. - Я хочу тебе сказать... Может, еще не поздно...
- Что? - спросил солдат, не останавливаясь. Ему, наверное, очень не хотелось, обретя уверенность и ясность цели, заново передумывать и снова, в который раз, обнадеживаться.
- Я тут... Я знал одного человека, - тяжело дыша, с перерывами говорил Васька. - Я могу у него спросить...
- О чем спросить? - говорил солдат на ходу.
- Об оружии, конечно.
- Вот как! - солдат остановился и посмотрел на Ваську. Пристально. Прямо в глаза.
Васька потупился, сделал вид, что его заинтересовала веточка на земле. Наклонился, поднял, помахал в руке. Но солдат продолжал смотреть, и при этом он странно молчал.
- Я давно его знаю, - произнес Васька, как будто он был виноватый и пытался объясниться. - Он недалеко живет, может, он чего подскажет...
Солдат покачал головой, о чем-то раздумывая. Но все время взглядом он возвращался к Васькиным глазам. Что-то в них искал и не находил.
- Значит, ты думаешь...
- Да, он все знает! - воскликнул Васька простосердечно. Ему стало легче от собственных слов.
Солдат взял Ваську за плечо и тихо спросил, словно боялся спугнуть Васькины слова:
- Все... знает?
- Конечно, - сказал Васька уверенно. - Он должен знать!
- Должен?
На солдата стало жалко смотреть. Вся его уверенность пропала. Он съежился, испугался чего-то. Стал суетным, торопливым, и заговорил он теперь по-другому, будто унижался перед Васькой:
- Пойдем к нему, а? Пойдем, Василий! Где он живет?
От такой перемены Васька вдруг почувствовал себя неуютно. Что-то пропало у него к солдату, а может, это у солдата пропало к Ваське, он точно не мог разобрать. Исчезло равенство, которое так задело Ваську за живое. Снова солдат стал чужим, осталась к нему голая жалость.
Васька посмотрел на солдата снисходительно, он знал, что скажет ему. Он так и сказал:
- Сейчас нельзя. Его дома нет. Может, он там вообще не живет.
- Когда же можно? Василий, когда? Когда?
- Ну, утром, - произнес Васька неуверенно.
- Утром?
- Ага. Он такой... Как филин! Днем спит, а ночью выходит на добычу.
- Ну, да... Ну, да, - сказал солдат, как будто он что-то понимал.
- Если он только вообще не переехал, - еще раз подчеркнул Васька.
- А если переехал, можно по адресу найти? Васька засмеялся. Взрослый человек, кажется, а ничего не понимает...
- Адрес я могу и сейчас сказать... Таганка! Окошко в клеточку: ты меня видишь, я тебя нет!
Ваське надоел детский разговор. Что в самом деле, нанялся он, что ли, учить этого солдата. Сам погорел, сам и выкручивайся. А то, что он к Ваське по-доброму, это еще хуже. Васька - звереныш, ему нельзя привыкать к чужим рукам, он за ласковую руку и укусить может.
- Пойдем, - сказал Васька солдату, - отведу в заначку.
Они пошли по стемневшему как-то в одночасье лесу, и Васька шел впереди, а солдат сзади. Всю дорогу они молчали, лишь один раз солдат спросил:
- Тебе сколько лет, Василий?
- Все мои, - ответил тот, о чем-то раздумывая. Но решил снизойти, ответил: - Ну, одиннадцать. А что?
- Мало вырос, - сказал солдат, действительно понимая, что Васька хил, как городской воробей по весне. Ему и неинтересно, видать, каков он со стороны. Живет и все знает, и никаких у него сомнений ни в чем нет. Вырос как ветка под бурей...
- Солей нет, - ответил Васька на вопрос солдата. - У меня и зубов мало, потому что они не растут, потому что солей нет.
Тут пришли они к сараю, Васька показал, куда надо лезть. Солдат просунулся в узкую щель между поленницами дров, обвалив несколько чурбаков на себя. Вздыхая, произнес:
- Как волчья нора... А ведь первых два часа живу без увольнительной.
- Здесь никто не найдет, - убежденно сказал Васька. - Хошь до конца войны живи. Я бы тебя прокормил, не думай.
- Спасибо, Василий. Значит, до утра.
- Ага. Спи, не бойсь.
"До утра", - повторил солдат, понимая тот единственный смысл, что может он жить еще до утра.


далее: - 12 - >>
назад: - 10 - <<

Анатолий Приставкин. Солдат и мальчик
   - 2 -
   - 3 -
   - 4 -
   - 5 -
   - 6 -
   - 7 -
   - 8 -
   - 9 -
   - 10 -
   - 11 -
   - 12 -
   - 13 -
   - 14 -
   - 15 -
   - 16 -
   - 17 -
   - 18 -
   - 19 -
   - 20 -
   - 21 -
   - 22 -
   - 23 -
   - 24 -
   - 25 -
   - 26 -
   - 27 -
   - 28 -
   - 29 -
   - 30 -
   - 31 -
   - 32 -
   .